Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

Дописал на днях длинное,

долого делал, летом еще начал. Пусть полежит.


Чужие сказки

1. Полнолуние

Прежде губы ласкают имя, и только после
Только после губы ласкают тело.
Но не вспомнить, милая, как я звал тебя возле
Городов, населенных птицами, там, где стыло
Белоглазое солнце, и где нас потом не стало.



Про это еще рассказывают историю: было время, мы жили в небе, топали облака, и охотились на птиц, потому что на кого там еще охотиться, но один – молодой, промахнулся, его стрела пробила в небе дыру приличных размеров, и он посмотрел вниз – а там. Там земля, и что-то зеленое, более твердое, чем облака, по которым ходить, говоря вообще, не особенно-то и удобно, а главное – свиньи, свиньи, которые больше, и явно вкуснее птиц. Спустился, проверил, да, зеленое, твердое, вкуснее, позвал остальных, пошли, сначала, конечно, сплели веревку, чтоб до земли достала, потом пошли, и только самая толстая женщина умудрилась застрять в дыре, хотели спасать, но, подумав, решили – пусть остается. Про это мало кто помнит теперь, но вход на небо она заткнула плотно, вернуться не получится, даже если захочешь, некоторые пытались. Иногда ее круглый обширный зад удается разглядеть целиком, и тогда мечтатели не без вздоха произносят: О, полнолуние!

Я забыл твое имя где-то в облачной слякоти.
Ноют сны – вернись, и крылья тоска расправила.
Если я вернусь туда, сны мои, вы ослепнете,
Но на ваше счастье в игре существует правило.
Можно все, и только одно существует правило.

В этом, сны мои, закопана ваша выгода:
Мне нельзя вернуться, поскольку вернуться некуда.


2. Океан

Прошу тебя, Господи, дольше меня води
Вдоль этого берега, где водоросли гниют.
Я не могу понять, для чего тебе столько воды,
Для кого ты создал бездонный этот уют,
Кого укрывает синее полотно,
Кто там на дне, и какую готовит весть
(Я ведь даже не знаю, есть ли там дно, но
Утопленники говорили – есть).

Я как мальчишка, я убежал из школы
К чаше без дна, которой нельзя пролиться,
Век бы смотрел на рыжие эти скалы,
Книги забыв, будто буквы читал их лица.

И пока ты не скажешь: – Вон!
Я хотел бы, Господь, застыть.
Стать как они, перенять их стать.
Спать.
Во сне считая выдохи волн.

3. Я. Тебя (Он говорит ей)

Ночь - нечистое насекомое
(Славно, что в строку не лезет "словно"),
То есть самое время сказать тебе самое невесомое,
Самое мое слово.

Я. Тебя. Подчиняюсь року,
То есть - снова в волосы руку,
В ту же реку и в ту же драку,
Чтобы тесно в горле сделалось крику.

Нужно нежно, но можно грубо,
Я. Тебя. Не совру - "до гроба".
Что ж вы, ангелы, не дуете в трубы?
Самое ведь важное, чтобы
Господь увидел сквозь эти крыши,
Как - дозревая, зверея, смея, -
Ты становишься мира краше,
А я превращаюсь в змея.

Я умею дышать огнем.
Где был город, теперь стал пепел.
Море бьется в стены, а в нем -
Я. Тебя. То есть море. Выпил.

Я жалеть не умею, когда я змей,
Я умею - зной,
Я умею - май,
Я. Тебя. Умею. Но знай -

Когда все эти тайны делаются никчемными
И сон на месте имени ставит прочерк,
Я умею светлыми искрами в небо черное,
Чтобы сделаться сказкой для этих. Которых. Прочих.

4. Скала (Она говорит ему)

Мой, тяжелый, большой, скала.
Не твоим ли телом планета эта согрета?
Век бы рядом с тобой спала,
Только ночь догорает, как сигарета.

И шепну ли  – всегда одинаково одинокому:
Не молчи, говори, звени…  Извини,
Раз рассвет, и разгладить некому
Неба смятые простыни.

Борьба классов и птицы божьи.

Двор у нас обычный - три панельные коробки в двадцать с гаком этажей каждая, детская площадка, три бетонных блина, надетые на железную штангу - каскадная, то есть, клумба. Ну и, разумеется, в количествах невообразимых, - гробы повапленные, четырехколесные. Автомобили иными словами.

Идем вчера по двору и видим странное - все машины как машины, и только красавец-мерин, новенький и дорогой, намертво загажен птицами.
И настолько это удивительно смотрится, что Катя сказала даже:
- Нет, это наверное тюнинг такой особенный.

Подошли, осмотрели. Не тюнинг, обычное гуано.
Недолюбливают богачей птицы окраин.

Выписи. О назначении стерхов.

Когда Великий Вождь умер, с небес за ним спустились тысячи журавлей. Но птицы не смогли забрать его, потому что увидели, как жители Северной Кореи плачут, кричат, бьют себя в грудь, рвут на себе волосы и падают в отчаянии на землю.

Барбара Демик, Повседневная жизнь в Северной Корее, с.137

Люблю, когда река.

Вчера мы доедали послезавтра,
Пока я не увидел динозавра,
И, если ты еще не слишком я,
Забуду я задор механизатора,
И так скажу, волненья не тая:

Люблю, когда река впадает в транс,
А дерева играют в преферанс,
Люблю, когда в любви есть место боли,
И первый раз – как будто в первый раз,
И вспаханное вспыхивает поле,

И небу врет вертлявый вертолет,
И никуда  плывет в бокале лед,
И мы верны, как снегири рябине,
То родине, а то наоборот, -
Чужбине.

Выписи. К генеалогии пернатых начальников.

Как не верить в так называемое сверхъестественное, когда не далее как на прошлой неделе был такой необыкновенный случай в наших краях, что, рассказывая его Вам, я боюсь, что Вы и меня почтете лжецом? А именно: Орловской губернии, Трубчевского уезда в деревне Вшивой Горке пойман был управляющим помещика Новососкина, из мещан Артемием Никифоровым - дикий генерал, в полной форме, в ботфортах и с знаком XXV-летней беспорочной службы. Он совсем отвык говорить, и только очень внятно командовал, и перед поимкой его крестьяне, выезжавшие в лес за дровами, замечали уже несколько дней кряду, что он на рассвете выходит на небольшую поляну токовать по случаю весны, причем распускал фалды мундира в виде павлиньего хвоста и, повертываясь направо и налево, что-то такое пел, но крестьяне не могут сказать, что именно, а различили только слова "Славься, славься!" Один бессрочно отпускной, выезжавший также за дровами, утверждает, что генерал пел не славься, славься! а просто разные пехотные сигналы. Полагают, что он зиму провел под корнем сосны, где найдены его испражнения, и думают, что он питался сосанием бофорт. Как бы то ни было, исправник Трубчевского уезда препроводил его при рапорте в город Орел. Какого он вероисповеданья - не могли дознаться. Один случай при его поимке породил даже сомнение насчет его пола; а именно, когда его схватили, он снес яйцо величиною с обыкновенное гусиное, но с крапинами темно-кирпичного цвета. Яйцо в присутствии понятых положено под индейку, но еще неизвестно, что из него выйдет.

А.К.Толстой, письмо к Н.Ф.Крузе, 12 марта 1861 года.

"Свободная пресса", любимый герой.

Давно я про меньшого царя не писал ничего.

И я как-то живо очень это вижу: застряли бронированные мерседесы в непролазной грязи. Немецкой бронетехнике, кстати, не впервой. Сидит на обочине премьер-министр, осознавший вдруг полнейшую собственную беспомощность. Пальчиком по айпэду возюкает, птичками в свиней кидает. Чтобы хоть как-то ощутить близость к аграрному сектору. Вокруг лакеи суетятся, самый младший, - и тот в чине капитана ФСО.

А сверху журавли летят над этой нашей зоной. Журавлям нигде преграды нет. Курлы, - кричат журавли, - курлы. То есть, как бы, привет мальчишу.


http://svpressa.ru/society/article/58380/

Добрая понюшка.

- Я отдам свою бороду, ваша милость, - сказал великий визирь, - если эти
два ходульщика не поведут между собой любопытного разговора. Уж не стать ли
нам аистами?
- Отличная речь! - отвечал калиф. - Но прежде еще раз припомним, как снова
стать человеком!.. Верно! Трижды поклониться на восток и сказать "мутабор" - и
я снова калиф, а ты визирь. Только не приведи боже рассмеяться, тогда мы
пропали!
Говоря это, калиф увидел, что другой аист парит над их головами и медленно
опускается на землю. Он быстро вынул из кушака коробочку, взял из нее добрую
понюшку, протянул ее великому визирю, который тоже не преминул угоститься, и
оба воскликнули:
- Мутабор!

Чтение. Записки одного серийного убийцы.

Поболтавшись в самолетах, прочел "Записки ружейного охотника Оренбургской губернии" Аксакова. Раньше не читал я эту его книгу, которая, собственно, при жизни и сделала автора по-настоящему популярным (не "Детские годы", не "Семейная хроника", не беллетризованные воспоминания, а именно книжки про охоту и рыбалку).

Все это, конечно, в голове не укладывается. Сладострастное описание убийств десятков, сотен, тысяч несчастных птиц и зайцев.
Эта птичка показалась мне особенно красивой, и я долго выцеливал, чтобы убить именно ее.
Этих куличков уважал я по-особенному, и оттого всегда старался убить, где бы не встречал, хоть мясо их и не вкусно.
Мне уже некуда было и складывать убитых птиц, но я все равно останавливал лошадь, чтобы застрелить еще десяток или два.
И так далее, и так далее, и так далее.

Особенно умилительно в этом контексте выглядит пассаж о том, как страдает ранимый автор, видя срубаемое дерево. И каждый удар топора болью отдается в его сердце.
Тут же - застрелил белочку-летягу, чтобы узнать, каково это, бить зверей в лет.

И описание охоты на перепелок "из-под жнеца". Что думали, интересно, занятые тяжелой работой крестьяне, глядя, как их хозяин скачет по полю, очевидно, мешая, и десятками убивает птиц, которых никогда ему не съесть?

Едва ли что-нибудь хорошее.

Поэзия заголовков.

"В зоопарке Китая панда съела павлина".

Игорь Северянин просто, поэт упадка.


Ты стоишь причитая, так волшебно-невинно,
Мой серебряный мальчик, мой задумчивый паж:
"В зоопарке Китая панда съела павлина,
И не спас чудо-птицу незадачливый страж".

Как кричала, о боги, драгоценная птица,
Будто в ад погружаясь ко злодею в нутро.
Кровь на стеблях бамбука мне сегодня приснится,
И в зубах у медведя - золотое перо.

Видео по теме (ШОК)

http://www.youtube.com/watch?v=SGozshtZfVg&feature=player_embedded

Просто сказка.

Как Вакджункага отомстил ястребу за старую обиду.

Однажды Вакджункага увидел в небе ястреба. Тот летал и высматривал на земле добычу.
"А, это ты, разбойник! Ты, негодный бездельник! А ведь я не забыл, какую шутку ты со мною сыграл! Ну что ж, настало время расплатиться с тобой!" - так подумал про себя Вакджункага. Он мигом лег на берегу у самой воды и прикинулся мертвым самцом-оленем. Словно он только недавно умер и еще не успел сгнить. Тотчас к нему слетелись вороны, однако они никак не могли добраться до мяса - уж очень плотной оказалась оленья шкура, еще не начавшая портиться. В этот момент появился ястреб, и вороны окликнули его. "Ведь лишь у него одного, - переговаривались они между собой, - есть подходящий нож".
Воронам пришлось позвать ястреба еще раз, прежде чем он подлетел к туше. Ястреб несколько раз обошел вокруг оленя, примеряясь, откуда удобнее начать, а потом решительно сунул голову в задний проход. Ястреб причинил Вакджункаге такую лютую боль, что тот едва не подпрыгнул на месте! Когда же ястреб залез совсем глубоко, Вакджункага плотно сжал ягодицы и вскочил на ноги:
"Ага, попался, братец! В свое время ты мне порядочно насолил, и я твердо решил в один прекрасный день непременно поквитаться с тобой!"
И с этими словами Вакджункага двинулся в путь. Ястреб изо всех сил старался выбраться из задницы Вакджункаги, но - тщетно! Сначала он еще яростно бил крыльями, но потом затих.

Сказка индейцев виннебаго

Проделки хитрецов, Главная редакция восточной литературы, Москва, 1972. Сс. 283-284