Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

Дописал на днях длинное,

долого делал, летом еще начал. Пусть полежит.


Чужие сказки

1. Полнолуние

Прежде губы ласкают имя, и только после
Только после губы ласкают тело.
Но не вспомнить, милая, как я звал тебя возле
Городов, населенных птицами, там, где стыло
Белоглазое солнце, и где нас потом не стало.



Про это еще рассказывают историю: было время, мы жили в небе, топали облака, и охотились на птиц, потому что на кого там еще охотиться, но один – молодой, промахнулся, его стрела пробила в небе дыру приличных размеров, и он посмотрел вниз – а там. Там земля, и что-то зеленое, более твердое, чем облака, по которым ходить, говоря вообще, не особенно-то и удобно, а главное – свиньи, свиньи, которые больше, и явно вкуснее птиц. Спустился, проверил, да, зеленое, твердое, вкуснее, позвал остальных, пошли, сначала, конечно, сплели веревку, чтоб до земли достала, потом пошли, и только самая толстая женщина умудрилась застрять в дыре, хотели спасать, но, подумав, решили – пусть остается. Про это мало кто помнит теперь, но вход на небо она заткнула плотно, вернуться не получится, даже если захочешь, некоторые пытались. Иногда ее круглый обширный зад удается разглядеть целиком, и тогда мечтатели не без вздоха произносят: О, полнолуние!

Я забыл твое имя где-то в облачной слякоти.
Ноют сны – вернись, и крылья тоска расправила.
Если я вернусь туда, сны мои, вы ослепнете,
Но на ваше счастье в игре существует правило.
Можно все, и только одно существует правило.

В этом, сны мои, закопана ваша выгода:
Мне нельзя вернуться, поскольку вернуться некуда.


2. Океан

Прошу тебя, Господи, дольше меня води
Вдоль этого берега, где водоросли гниют.
Я не могу понять, для чего тебе столько воды,
Для кого ты создал бездонный этот уют,
Кого укрывает синее полотно,
Кто там на дне, и какую готовит весть
(Я ведь даже не знаю, есть ли там дно, но
Утопленники говорили – есть).

Я как мальчишка, я убежал из школы
К чаше без дна, которой нельзя пролиться,
Век бы смотрел на рыжие эти скалы,
Книги забыв, будто буквы читал их лица.

И пока ты не скажешь: – Вон!
Я хотел бы, Господь, застыть.
Стать как они, перенять их стать.
Спать.
Во сне считая выдохи волн.

3. Я. Тебя (Он говорит ей)

Ночь - нечистое насекомое
(Славно, что в строку не лезет "словно"),
То есть самое время сказать тебе самое невесомое,
Самое мое слово.

Я. Тебя. Подчиняюсь року,
То есть - снова в волосы руку,
В ту же реку и в ту же драку,
Чтобы тесно в горле сделалось крику.

Нужно нежно, но можно грубо,
Я. Тебя. Не совру - "до гроба".
Что ж вы, ангелы, не дуете в трубы?
Самое ведь важное, чтобы
Господь увидел сквозь эти крыши,
Как - дозревая, зверея, смея, -
Ты становишься мира краше,
А я превращаюсь в змея.

Я умею дышать огнем.
Где был город, теперь стал пепел.
Море бьется в стены, а в нем -
Я. Тебя. То есть море. Выпил.

Я жалеть не умею, когда я змей,
Я умею - зной,
Я умею - май,
Я. Тебя. Умею. Но знай -

Когда все эти тайны делаются никчемными
И сон на месте имени ставит прочерк,
Я умею светлыми искрами в небо черное,
Чтобы сделаться сказкой для этих. Которых. Прочих.

4. Скала (Она говорит ему)

Мой, тяжелый, большой, скала.
Не твоим ли телом планета эта согрета?
Век бы рядом с тобой спала,
Только ночь догорает, как сигарета.

И шепну ли  – всегда одинаково одинокому:
Не молчи, говори, звени…  Извини,
Раз рассвет, и разгладить некому
Неба смятые простыни.

Борьба классов и птицы божьи.

Двор у нас обычный - три панельные коробки в двадцать с гаком этажей каждая, детская площадка, три бетонных блина, надетые на железную штангу - каскадная, то есть, клумба. Ну и, разумеется, в количествах невообразимых, - гробы повапленные, четырехколесные. Автомобили иными словами.

Идем вчера по двору и видим странное - все машины как машины, и только красавец-мерин, новенький и дорогой, намертво загажен птицами.
И настолько это удивительно смотрится, что Катя сказала даже:
- Нет, это наверное тюнинг такой особенный.

Подошли, осмотрели. Не тюнинг, обычное гуано.
Недолюбливают богачей птицы окраин.

Поэзия заголовков.

"В зоопарке Китая панда съела павлина".

Игорь Северянин просто, поэт упадка.


Ты стоишь причитая, так волшебно-невинно,
Мой серебряный мальчик, мой задумчивый паж:
"В зоопарке Китая панда съела павлина,
И не спас чудо-птицу незадачливый страж".

Как кричала, о боги, драгоценная птица,
Будто в ад погружаясь ко злодею в нутро.
Кровь на стеблях бамбука мне сегодня приснится,
И в зубах у медведя - золотое перо.

Видео по теме (ШОК)

http://www.youtube.com/watch?v=SGozshtZfVg&feature=player_embedded

К августу.

Пустота расставила все на свои места,
Принесла синица в клюве весть из Владивостока:
«Зая, мы убили мента».
И сказать некстати, весьма жестоко.

Не был, не состоял, вообще никуда не лез,
Хотя временами вел себя как скотина.
Пока они вырубали какой-то лес,
Думал – а где бы вырубить кокаина.

Утешал себя – все равно здесь лучше, чем там,
Что-то встретил, что-то увидел, и что-то выпил,
А потом начался пожар. И все сгорело к чертям,
И осталось только серое, то есть пепел.

Постоим, покурим. Все растрачено попусту,
А что не растрачено - не удержать в горсти.

Пилат отправляет депешу с нарочным к августу:
«Зая, мы распяли Христа».
Прости.

Выписи: смысл и назначение грачей.

А.Т.Болотов размышляет, зачем нужны грачи, и выдвигает смелую гипотезу:

Птицы сии хотя нам ни к чему и не надобны, но произведены и в системе мира находятся, верно, не по пустому. Без всякого сумления производят они какую-нибудь важную пользу, и польза сия потому только нам неизвестна, что не для нас назначена... Почему знать, может быть, есть целые земли, целые острова негде в отдаленных пределах земного шара, где нужны для пропитания многих тысяч людей и таких же Созданий, как мы. Может быть, самые сии и презренные нами птицы служат для обитателей стран и островов сих наилучшей и приятнейшей пищей. Может быть, и в самые сии места они осенью от нас и отлетают, и попечительная натура туда в невинные места им путь столь премудро предначертала, что они оный всегда и без проводников находить могут. Самое время прилетания их туда предназначено, может быть, самое такое, в которое они там всего нужнее и в которое без них тамошним народам питаться было б нечем. Может быть, наивсегда не остаются они там для того, что им самим себя пропитать бы там нечем было или нет тамо потребных удобностей для них для размножения их рода, и оттого мог бы самый род их истребиться. Для самого того натура, может быть, и предназначила остальным из них и, что удивительнее всего, такому же количеству, как и прежде, возвращаться опять в пределы наши и тут производить опять детей, долженствующих некогда таким же образом пропитать другие народы и произвесть им пользу.

(Письма о красотах натуры, Письмо первое. Болотов А.Т., Избранное, Псков, 1993, с. 141).

Единственное, насколько я понимаю, издание милых по-своему графоманских "Писем" и еще более странного произведения "Живописатель натуры или Опыты сочинениям, относящимся до красоты натуры и увеселения себя оными".

А вообще от старичка, я читал, томов двести в рукописях осталось, интересно, решится кто-нибудь когда-нибудь на издание ПСС?

Пьеса из современной жизни.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Из аптеки на пустырь выходит, пряча в карман какие-то таблетки, необрезанный член политсовета «Молодой Гвардии» Павел Данилин. Оглядывается вокруг. Думает. Потом принимает таблетку и начинает говорить:

У нас великая держава,
Так почему же Окуджава,
Упорно квакает, как жаба,
Что где-то слышен Сабельзвон?
И снова Сабельзвон, и снова!
Здесь вечно слышен Сабельзвон,
Всегда какой-то Сабельзвон,
Повсюду слышен Сабельзвон!
Извольте слушать Иванова!
Нам ваша Тора не закон.

Пустырь внезапно наполняется обрезанными членами РЕК. Члены добывают откуда-то раскладной стол, и приступают к сервировке. На столе появляются замысловатые острые предметы, очевидно, предназначенные для добывания крови христианских младенцев.
В процессе сервировки члены хором поют:

Антисемиты! Кто сказал «еврей»?
Антисемиты! Хуже вы зверей!
Уж мы тебя к стене прижав,
Из сотен тысяч окуджав,
За слово мерзкое в форшмак, в форшмак!

Начинают танцевать, напевая, на мотив «Хава Нагила»:

Павел Данилин! Павел Данилин! Павел Данилин! Павел…

Данилин бежит в ужасе. Члены РЕК торопливо грузятся в летающую тарелку в форме кипы и бросаются в погоню.
На опустевшую сцену задумчиво входит Кристина Попутчик, пресс-секретарь движения «Наши». С изумлением осматривает оставленный обрезанными членами стол. Поднимает с земли таблетки, которые обронил Данилин. Съедает одну. Рассеянно жестикулируя, и ни к кому особенно не обращаясь, Кристина говорит:

То окрошка, то помои,
То березка, то рябинник,
Над седой равниной моря
Чахло реет Подрабинек,
То как сука он завоет,
То щеночком заскулит,
Ветеранов матом кроет,
Непроворный инвалид!
Для того ли наши деды
Здесь ковали Днепрогес,
Чтобы врал он про победы
Прибалтийского СС?!
А потом, нагнавши мрака,
Наплевав на наш пикет,
Спит, животное, собака!
Дремлет, птица-трупоед!

Кристина плачет. Входит подвыпивший человек без определенных занятий. Начинает говорить:

Когда под вечер над шашлычною
Сырой сгущается митволь,
И на поступки неприличные
Толкает граждан алкоголь,
И перья страуса склоненные
К трусам прилаживает гей,
А город пьет коктейли стремные,
Зеленых балуя чертей,
В моей душе бурлят желания,
Осмысленные не вполне,
Не образец для подражания,
Искатель истины вовне,
Я выдумал (возможно, вычитал),
Что этой странною порой
Три комиссарши в пыльных лифчиках
Склонятся молча надо мной.

Оглядывается, замечает Кристину. Человек:

- Эй, комиссарша, подружки есть?

Кристина краснеет. Опускается занавес.