Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Дух дышит где хочет.

Вот угадайте, что это за текст:

"Материнский инстинкт – один из базовых инстинктов любого живого существа. Все биологические особи, за редким исключением, следуют этому чувству со времен образования мира... И только человек, искалеченный «благами цивилизации», все чаще и чаще засыпает свои врожденные глубинные чувства колючим песком мелочных устремлений к получению сиюминутных удовольствий. Не любит и не бережет родителей, рожает и бросает на произвол судьбы детей, живя эдакой «былинкой на ветру», без корней, без кроны, без высоких устремлений, с небольшим набором низменных желаний.

Однажды одна такая былинка, носящая в миру имя Людмила, прислонилась к другой былинке, покрупнее, по имени Сергей. Родился сначала один мальчик, нарекли Виталием, следом сразу другой, получивший гордое имя Игорь, а спустя еще время – дочь с редким именем Доминика. И, хотя биологическим отцом всех малышей был Сергей, документально он являлся папой только одному – старшему Виталику. Учитывая, что родители пили беспробудно, даже страшно представить, в каких условиях росли эти дети".

Угадать невозможно, потому что это фрагмент пресс-релиза Управления федеральной службы судебных приставов по республике Крым.

Нечто длинное дописал на досуге.

Памяти убитых хрущевок

1

Сначала яма и в яму сваи.

Потом ползет на этаж этаж

Потом его набивают снами.

Как подушку, слепыми снами.

Зовут его – дом. Добавляют – наш.

Завозят мебель, заводят семьи.

Уже не помнят про новоселье.

А потом

Перестают различать года,

Потому что – зачем? Потому что дом -

Это и есть всегда.

И вот он смотрит стеклом копченым.

Днем внутри только дети со стариками.

Вечером улей. Люди как пчелы.

И тараканы. Как тараканы.

Жены подоконники полируют локтями.

Мужья темноту растворяют в водке.

А дети жизнь нарезают ломтями

От первой драки до первой ходки.

Рвется там, где тонко.

Выходит порою лихо.

Помнишь, Тонька, ну, из первого, Тонька?

Там еще на двери написано: «Тонька – шлюха».

Кашу не варила, парням врала, этому дала, этому дала, этому не дала. Короче, дела: приходит к ней хахель, и слышит – из ванной кашель. Там, значит, еще один хахель. Ну, хахеля хахель башкой об кафель.

Фигня с мужиками:

Сходили к Тоне.

Один на зоне,

Другой в коме.

На год разговоров у бабок в доме.

Любят, рожают, мрут.

Иные сходят с ума.

Летом можно на шашлыки, на пруд.

А зимой зима.

2

К соседке сосед стучит.

И не сказать, чтобы смело,

Но одиночество смыло

Робость, доело стыд.

Стоит у двери, стучит,

И сердце его стучит.

Стук – и по телу ток.

Душит в руке цветок.

И ноги стали ватными, а руки стали потными, лицо покрылось пятнами. Но, кажется, ухаживания признаны приятными.

И улыбается соседка хитро, и ставит гвоздику в бутылку из-под ситро.

Конечно, она, как луна, кругла,

И не может похвастаться гибкостью стана,

Но изучила – уж как смогла –

Правила хорошего стона.

Слушают стоны тонкие стены,

И мальчик в кровати за тонкой стенкой,

Думает про чужие страны,

А еще – про варенье с пенкой.

Мальчик мечтает об идеале и след оставляет на одеяле.

3

Я жил в таком.

Я лез в рубашке мятой

С земли на небо – с первого на пятый –

Пешком.

Там кухня, узкая, что гроб,

И в красной чашке черный чай,

И дом был мой, а я ничей.

И я любил его, хотя бывал с ним груб.

Теперь он труп, а я пока не труп.

4

Когда дом убивают, первыми

Выламывают почему-то рамы.

Были глаза – получились раны.

И уже провода, будто нервы, порваны,

И жизнь превращается в кучу хлама, мама.

Остов шкафа, скелет дивана,

Титаником – ванна,

Чугунная, кверху днищем.

Раскрытые книги как убитые бабочки.

Штукатурка. Рваные тапочки.

И медведь, здоровенный, плюшевый,

В красной дурацкой шапочке.

Жили-были. Зачем - не спрашивай.

Вообще ни о чем никогда не спрашивай,

Потому что мы всегда находим не то, что ищем.

5

Чтобы родить человека, нужны двое.

Ласки, шепот и пот.

Чтобы сделать живое, требуется живое,

Без любви живого к живому живое не оживет.

Это не сложно, не нужно дум, -

Каждый учится сам,

Не из книг.

А чтобы родился дом, нужно убить дом.

Домам теснее, чем нам.

Домам еще теснее, чем нам.

Теснее, чем нам в них.

Поможем Вике Ястребовой.

ДРУЗЬЯ! ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ НА ВАЖНЕЙШИЙ АПДЕЙТ. СТАРАНИЯМИ ОДНОГО МОЕГО ДОБРОГО ДРУГА, КОТОРЫЙ НЕ ХОЧЕТ СЛАВЫ, ВСЯ СУММА СОБРАНА. ВИКЕ СДЕЛАЮТ ОПЕРАЦИЮ, А ИНТЕРНЕТ - ВЕЛИКАЯ ВЕЩЬ! СПАСИБО ВСЕМ, И ОСОБЕННО ОДНОМУ ПАРНЮ.

ЭТО, КОНЕЧНО, НЕВЕРОЯТНО.


Простите. Вообще я не мастер писать такие вещи,  но я все-таки попробую.

В городе Томске (Западная Сибирь, полмиллиона жителей, на гербе – белый конь, на дыбы вставший)живет девочка Вика Ястребова, четырех лет. Хотя нет, дети в этом возрасте любят ведь предельную точность: Вике четыре года и шесть месяцев. В декабре будет пять.

И ровно два года назад врачи обнаружили у девочки врожденный порок сердца. Сначала думали – все не страшно, но потом стало понятно, что нет. Страшно. Дефект межсердечной перегородки, нужна операция.

Дорогая операция. Или не очень дорогая, если речь о спасении маленькой, только начавшейся жизни. 253 тысячи рублей, из которых 55 уже есть. Осталось найти 198. Эндоваскулярная операция – эффектная вещь, когда не нужно вскрывать грудную клетку, можно обойтись небольшой пункцией под местным наркозом, а дальше уже хирург колдует, в экран глядя. Будущее, которое стало настоящим. Вот только оборудование требуется дорогое и специалисты – особые.

Отец Вики – участковый в Омске, мама, с тех пор, как выяснилось, что у младшей – порок сердца (есть еще старшая дочка, 9 лет), работать не может. Сидит с дочерью. Отец зарабатывает сорок с небольшим в месяц. Деньги на операцию взять неоткуда. За помощью родители обратились в «Русфонд». Известнейшая благотворительная организация, семнадцать лет работы. Они многим помогли, и Вике, конечно, помогут, если мы поможем им. 198 тысяч.

Я разговаривал с мамой Вики, Юлией Ивановной. Вика – живая, веселая, гибкая, любила гимнастику, хотела стать настоящей звездой. Но гимнастикой больше заниматься не может. Очень быстро устает. Синеют губы, а силы уходят. Она маленькая совсем. Она и понять не может, как так мир, который был ей открыт, вдруг предал. Как так, почему она больше не может бегать, играть. Ей не объяснишь, что это лотерея, черный билет, что она – тот самый единственный невезучий ребенок из сотни. Один процент детей рождается  с врожденным пороком сердца.

198 тысяч всего. Я понимаю, что у вас, как у меня, куча важных дел, собственных проблем, и времени хватает только на то, чтобы порассуждать о судьбах страны и мира. Но вот это – реальный шанс сделать невероятное, настоящее дело – спасти человека. Маленького человека с которым мир, без всякой его вины, обошелся с предельной жестокостью. Всего 198 тысяч.
Вот здесь, на сайте фонда перечислены способы, как помочь. Простые варианты – с карты, с мобильного, через терминалы связи http://www.rusfond.ru/bloggers/028
А вот здесь можно посмотреть на саму Вику.
http://www.rusfond.ru/letter/39/7606

Всего 198 тысяч рублей. Их ведь не трудно собрать, правда? Это не мы даем Вике шанс выжить. Это она дает нам шанс сделать что-то, хорошее по-настоящему.

Юлия Ивановна, когда я с ней разговаривал, больше плакала, чем говорила. Мы договорились созвониться еще раз. Я вам расскажу про Вику больше, а вы не упускайте свой шанс.

(На всякий случай, для недоверчивых. «Русфонду» не доверять оснований нет, а у меня на руках – копии всех возможных документов вплоть до справки о доходах отца Вики Ястребовой. И еще – просили указать, что все это в рамках совместного проекта ЖЖ и «Русфонда» - «Эстафета помощи».)
 

Дитя и мракобес.

Мальчик Вася Г., четырех лет, получил в подарок набор детских наклеек-татуировок. И немедленно оными себя покрыл. В частности на лоб налепил изображение паучка.

Красавица-мать Василия Г., женщина глубоко верующая, в воскресение повела Василия в церковь, к причастию.

А в церкви священник сказал, что сие есть сатаны печать, и пустить ребенка в храм он не может никак. Василий Г., впрочем, не расстроился, скорее, даже наоборот.

Зато неожиданно расстроился отец Василия Г., Илья Игоревич Г., человек достойный, пьющий, и к вопросам веры глубоко равнодушный.

- Нет, блядь, - кричал, размахивая бокалом с виски Илья Игоревич Г., - я понимаю, если бы там свастон! Ну или звезда, допустим, перевернутая! Но, блядь, паучок! Вот скажи, Иван, чем ему паучок-то не угодил?!

- Не знаю, старик. Вот честно, не знаю, - робко поддакивал я.


Понятная иллюстрация: Илья Игоревич и Вася (уже без татуировки):

http://instagram.com/p/oYrriBlMa2/

Поросенок Харам идет на футбол.

Прекрасная редактор детского одного журнала попросила меня придумать сказку в стихах.

Я придумал такую: "Поросенок Харам идет на футбол".
И сначала злые кони хотят затоптать поросенка, но тут приходят добрые кабаны, и такое со злыми конями делают, о чем в детской сказке особо даже не напишешь.
Потом тупые бомжи хотят поросенка Харама съесть, но добрые кабаны загоняют бомжей в болото газ нюхать. Ведь болото для них, для бомжей - родина.

И возвращается поросенок Харам домой в отличном настроении. На футбол он, конечно, не успевает, но это даже и лучше, - зачем веселому поросенку Хараму знать, как теперь играет московский "Спартак"? Только детство губить.

Правда, написал я в итоге другую сказку, про кота. Может, опубликуют.

Карать, жестоко, без жалости карать!

Знаменитый Леонид Волков пишет в твиттере:

"Думаю, есть шансы, что беременная журналистка, на которую наехал Жирик, отделается просто извинениями, без уголовного дела".

А я вот несогласен. Это что же такое начнется, если каждая эта будет на вице-спикера телеги в ментовку писать? Это как же такое терпеть? Крым наш, традиционные ценности постепенно занимают место золотовалютного резерва, фашизм почти побежден, и не в первый раз, а какая-то там журналистка будет нападать на заслуженного человека, героя аншлюса, владельца самой большой в Госдуме георгиевской ленточки??!!

Нет, это, господа-товарищи, никуда не годится. Сажать жалко - беременная все же, а у нас семья на первом месте, хотя надо еще разобраться, кто отец, не из бандеровцев ли пятиколонных, - но условно годика два впаять вполне можно.
А то взяли, понимаешь, моду.

Эти жизни

Прыгая (без ловкости горной козочки, чего уж там, зато с красивой одышкой) по горам чужого города, любуясь церковью, похожей на пряник, скитаясь среди низких деревянных домов, пахнущих жизнью целой, вплоть до кладбища, деревянные дома всегда ведь пахнут кладбищем немного, - я вспомнил вдруг о детской своей тоске.

Детской тоске по местам, в которые не вжиться.

Вспомнил непоздние вечера в другом городе – я только что в него переехал, мне было девять (на тридцать, то есть, лет меньше, чем теперь). Я ходил среди его домов – преобладали пятиэтажки, казавшиеся тогда гигантскими. Смотрел на окна. Освещенные прямоугольники. И думал, что они не могут быть настоящими, эти дома, раз я не способен врасти в них, изучить, прожить в каждом настоящую жизнь, узнать.

Я даже начинал вдруг подозревать, что они – плоские. Картонные, допустим, декорации (сейчас не угадать, знал ли я это слово, «декорации», но, скорее всего, знал). Я пытался застать их врасплох: иду себе спокойно,  пытаясь что-то насвистывать, - свистеть я тогда не умел и теперь не научился, но как еще изобразишь полнейшее равнодушие, если не насвистывая? – и вдруг бегом за угол, чтобы опередить тех неведомых, кто меня обманывает, кто разворачивает декорации, создавая иллюзию объема.

Ни разу, честно говоря, застать дома врасплох не получилось. Пришлось поверить в их трехмерность. Хотя нет. Я и до сих пор не вполне верю. Просто мирюсь с собственной неуклюжестью. Конечно, они плоские, но я тяжеловат, чтобы успеть увидеть.

Мне до сих пор кажется, что эти, неведомые, конструируют мир по мере моего по миру движения. Достраивают лестницы, пол, стены, дороги, дома, горы, реку и церковь, похожую на пряник, - совершенно ненужные, пока я их не вижу, а, значит, и не существующие. Достраивают, опережая меня на полшага.

В этом не было, конечно, никакого берклианства. Вполне вещной была тоска моя. Просто детство – время жадности к деталям. Маленький человек не просто живет в доме и вокруг. Маленький человек знает дом во всех его мелочах. Наделяет особой значимостью случайные какие-то места, вроде щели между половицами, неплотно подогнанными. Любит его темные углы, места, пригодные для засад, места, где можно по-настоящему остаться одному, места, где хорошо пахнет сыростью или особенно как-то скрипит пол.

Я, например, специально доезжал на велосипеде до парикмахерской в центре. Там под козырьком подъезда была густая паутина и жил паук, казавшийся мне гигантским. Смотреть на него было страшно немного, но я любил его, как знакомого. Как часть мира, на которую только я обратил внимание.

И вот уже тогда меня не то, чтобы грызла, - тут правильнее сравнить, наверное, с тем, как начинает ныть зуб, когда чувствуешь не боль еще, но предвестие боли, - давила, что ли, эта тоска. Невозможность вот так же, как свой, понять и увидеть соседский дом. Облазить все овраги, леса, городки и деревни, мелькавшие за окном поезда или автобуса. Убедить себя в том, что весь мир так же реален, как куски его, досконально мной изученные. Убедить мир в том, что весь он так же реален, как эти куски.

Прожить эти жизни, многие жизни, оставаясь собой. Я ведь хотел оставаться собой в этих новых мирах. О трансцендентальном единстве апперцепции я тогда, конечно, не знал, но знал, что мне, такому, как я есть, этому, единственно возможному хватило бы сил новые миры поглощать. И от этой вот уверенности в себе только сильнее ныло внутри.

Взрослому проще творить миры. Сменить работу, город, даже страну. Прорасти в новом месте и в новых людях. Коротать вечера в новом баре. Но у взрослого нет этой жадности к деталям, этой жажды тотального познания, освоения, буквально, да, вот, подходящее слово.
Так детская тоска возводится в квадрат: иных миров не будет, да и тебе они уже не нужны.
 

Без надежд на потепление.

Передача вчера у Соловьева по Украине и в целом вышла феерическая, но особенно смутил меня режиссер Бортко. Деятель искусств, если я правильно его понял, - нервничал человек, говорил сбивчиво, да и не удивительно: враг у ворот, - опасается, что телеканал "Дождь" приведет с Карпат в Москву банды фашистов, которые немедленно примутся насиловать младенцев и жечь деревни.

Это все меня настолько озадачило, что я специально сегодня зашел на "Дождь", чтобы рассмотреть реваншистов и пособников вблизи.
Вывод печален: эти не приведут. Не пылать селениям. Не обогреемся.
Придется мерзнуть.

Белая кружка с пятном у дна.

Все, что сказано ниже, конечно, быль, но,
Я неясно помню – мне было четыре, что ли.
Сквозь землю росла трава. Земле было больно.
Я лежал в траве, и не думал об этой боли.

А потом вдруг небо стало сплошная туча,
И я понял, что мне кроме тучи укрыться нечем.
Я бежал по полю, ноги босые муча,
И скрипел кузнечик, путая чет и нечет.

Я бежал к оврагу, к родным, туда, где родник.
Я был мал, я был каплей, ничем, пустотой беспутной.
Добежал, задыхался, плакал, вжимался в них.
И от деда принял кружку с водою мутной.

Мокрым носом тыкался вол ко младенцу в ясли.
И века хотели сбежать, да в болотах вязли.
И была та вода на вкус как все, что случится после.
Но откуда мог я узнать, что случится после?

Ледяная ломила зубы, а я и не подал виду,
Только пил и шептал – держись, ты же взрослый, ты же.

И давно уже умерли все, кто делил со мной эту воду.
И, наверное, я другой, хотя тучи те же.