ivan (ivand) wrote,
ivan
ivand

Для памяти

ЖАР


Темно.

Сначала бабушка пришла и говорит: - Ты чего-нибудь хочешь? А я хочу ничего. Тут у нас с родным языком спор: я знаю, что должен сказать «ничего не хочу», конечно. Но меня гипнотизируют двойные отрицания. «Не хочу ничего» значит «хочу всего», а я не хочу всего. Я хочу именно ничего. Чтобы ты не уходила, может быть.
Но не это главное. Главное, я обидеть ее не хочу. Ей же надо помочь мне. И я говорю: - Рисовой, наверное, каши. Она говорит: - Хорошо.
Ушла. Но лицо все время прятала. Отворачивалась как-то. Видел мельком. Страшно. Я же знаю, что она умерла. И оттуда, где она теперь, кто угодно может прийти. Про это миллион фильмов. Ну, не миллион, много. Не надо придираться к словам. Продираться когда к ним приходится – к нужным через ненужные – это еще можно понять. А придираться незачем.
И вот теперь я хочу. Я хочу попросить принести мне фотографию бабушки. В комнате у меня, в столе есть ее фотография. Мне надо посмотреть на фотографию, чтобы понять, она ко мне приходила, или все-таки не она. Я внутри головы не могу посмотреть. Там все плавится. Сверху вниз течет. Как пластмасса, если поджечь. Кусок пластмассы на палку и поджечь. Это называлось «капать». Ты бомбардировщик. Внизу пылают дома. Огненный дождь. Как в голове сейчас. Хотя там не дождь. Что-то вроде озера.
Но тут сложность: она ведь умерла. Как я объясню, зачем мне фотография? Если по-настоящему объяснять – подумают, что я сошел с ума, а я не сошел. Можно не по-настоящему, но ситуация сейчас не такая, чтобы тратить силы на ненастоящие дела. Сил нет.

Внутри горячо, а снаружи холодно. Накануне приснилось, что мы в Индии, но в Сочи, там Олимпиада, а сразу за стадионом, - поле, обнесенное забором. Солидные бревна, связанные веревками. И я ворота открыл, а оттуда на меня тигр. Черный тигр шестикрылый. Это у Некрасова, вот уж от кого не ждешь. А на меня обычный, в полоску. И я понимаю, что все. Но убегаю, а что делать-то, не стоять же. Он догоняет, конечно, легко, и начинает есть, не больно, кстати, совсем, а потом бросает почему-то. Встань и иди. Иди и смотри. Встаю, иду. Смотреть на прыгунов с трамплина. Трибуны дурацкие – много ярусов, крыши, все из каких-то палок. И нет никого. Ветер мусор гонит вдоль. Вдаль, ты хотел сказать. Нет, вдоль. Что хотел, то и сказал.

Я потом даже сонник читал. Пишут: на вас нападет опасный враг. Но если не съест вас тигр – значит, все хорошо кончится. Вот, может, теперь все и кончается. Черный, шестикрылый.

И кружит над ними с хохотом черный тигр шестокрылат. Это если быть точным. Сил нет быть точным. О Господствах, Силах и Властях. Псевдо-Дионисий. Слабо главу-то вспомнить? Седьмая или восьмая.




Господства, Силы, Власти и еще святые. Баба Поля, старушка, которую сидеть со мной оставляли, когда мне было года три. Таскала за руку по аллеям. Молча. Я любил со взрослыми обсуждать все, что вижу. А с ней не получалось. Ей нечего было мне сказать. Но зато она была богомольная. Бегала пешком каждое воскресенье в село, где церковь сохранилась. Пятнадцать километров. Приносила просвирки. Смешные такие булочки. Снизу- квадратные. Сверху – круглые. Крест и непонятные буквы. Пальцем гладить приятно. Совсем без вкуса. Но надо было есть – от них здоровье.
Сказать ей было нечего, но с ней и молчать получалось. Я ходил с ней и перечислял в голове все, что вижу. Наш дом. Соседский дом. Дерево. Дерево. Дерево. Кошка. Букашка.
А потом, когда мне было четырнадцать. Или пятнадцать. Я тогда думал, что в церкви что-то такое знают. Тайну, которая больше, чем буквы в Евангелиях. Настоящую правду. Все пробовал понять. Я взял здоровенный том «Истории византийской живописи», второй, где репродукции. Бог-слово сделался человеком, чтобы мы могли быть обожествлены. Темные лица. Страшные слова. Пантократор, например. Или Одигитрия. Я взял толстый том и пошел к ней. Она должна была мне сказать. Она знала. Она туда бегала пешком, всю жизнь. Пятнадцать километров. И обратно пятнадцать.
Она открыла и стала вдруг повторять: - Святые, святые! И заплакала.

Она неграмотная была. А готовила не керосинке. Жутко воняло у нее дома.

Теперь-то я и сам знаю тайну. Просто признаться боюсь, даже сам себе. Но ладно, раз такой день сегодня. Нет никакого специального смысла. Там, в этих тонких книжках, очень простые слова. Совсем простые. И вот как оно там написано – так все и есть. И, наверное, будет. Знать это страшно, вот я и боюсь.
Холодно, страшно. Снаружи холодно, а внутри жарко. И черный тигр шестокрылат.

Холодно, страшно. Это Варлам Шаламов. Нет, не пришел, никто сюда не возвращается ко мне, между прочим, где моя рисовая каша. Не пришел, а я просто про него подумал. Он ведь что объяснил? Тоже простые вещи. Когда тебе начнут ломать пальцы. Или там изощренно пытать. Или просто бить и не кормить. И вокруг мерзлая земля. Нет никаких гарантий, что ты сможешь остаться человеком. Это вообще ни от чего не зависит. Вроде лотереи. А главное, тем, кто ломает тебе суставы, скорее всего, наплевать, сможешь ты или нет. У них просто такая работа – ломать суставы.

Ломит, кстати, кости.

Ну и поэтому – я сейчас не знаю, он это сказал, или я так понял, - человеком надо оставаться хотя бы тогда, когда никто тебя выбирать не заставляет. Он думал, это просто. Я, собственно, потому и вспомнил, - он тоже ведь был святым.
Вот и говорил слова свои незаживающие. А стихи плохие писал. Но это между нами. Зря, конечно.

И вкушают ныне святые вечную сладость. Про сладость что-то еще. Да, про сладость. Чтобы про сладость – сначала надо пройти с бабушкой через садик. Это парк, который никто не называет парком. Деревья и вокруг забор. Гнилые штакетины. Старое все. Деревья тоже пахнут старостью.
Если пройти через садик и перейти улицу, окажешься как раз у магазина тети Мани. Беленый кирпич, внутри сыро и холодно. Всегда. Дверь аркой, тетя Маня – огромная в белом и шутит. И когда мы уходим уже – дает просто так несколько слипшихся карамелек в сахарной крошке. Это сладость и есть.
Там еще дверь здоровенная, железная. Сначала тетя Маня закрывает дверь. Потом – поверх – стальной запор. Черная полоса с пробоем. Из стены арматуры кусок маленькой ржавой дугой. Он и входит в пробой, а в него висячий замок.
Входит в пробой, но нет, я тогда и не думал, что здесь скрывается тайна любви. Это потом нас испортило чтение книжек.

То есть здесь бы о вас, подруги, но. Пусть остается но.

Бабушка или кто она там, так и не вернулась. Никакой мне рисовой каши. Ну, не очень-то и хотелось. Я хочу ничего. Внутри жарко, снаружи холодно. Темно, темно.


 
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments
!!!
Пробрало. До костей.
хорошее, спасибо
Здорово!! Спасибо, Иван.
Покойники это хороший сон, к деньгам.

Да даже если и не к деньгам было, всё равно свидеться приятно.
Anti-moguchaia kuchka.

Spasibo, Ivan!