На полях, для памяти.
Очень важное, на самом деле, послание.
Оно, что ли, официально оформило роль и место фигуры «президент» в политической системе РФ.
Определило, так сказать, функции.
Есть в этой системе такая профессия – проблемное поле вытаптывать. Создавать вокруг реального поля проблем завесу из слов. Так создавать, чтобы желание обсуждать реальные проблемы отсекалось напрочь. Причем гибнут сразу два зайца – ясно ведь, как это работает: давайте, говорит государству общество, обсуждать коррупцию. Да, да, радостно кричит государство, давайте, да мы уже, да вот даже и президент. Но дальше понятно, что никакого диалога быть не может, потому что государственное «обсуждение» - это такая специальная трескотня, принципиально бессодержательная, отталкивающая, усыпительная.
И дальше возможность критики отсекается – ну что же ты не обсуждаешь, ну мы же звали. Да у нас тут круглый стол, и президент, опять же, и актив партии…
На это, собственно, и работает государственная информ-машина. А «президент» - значимый в той машине винтик. Главный трескун. Трескунчик. Функционально - что он, что засорители интернета из числа гос-проф-блогеров, что бессмысленное многоголовое образование, которое модно обозначать словом «политологмарков» – одно и то же.
За завесой из трескотни реальные пацаны делают что-то полезное. Или воруют. Или и то, и другое. Это уже не важно.
Главное, работает система эффективно. Вот есть проблема модернизации. Реальная, интересная. Но после попадания слова в мельницу трескучнчиков, его уже и произносить как-то неловко. Модернизация? Межпланетное сообщение? Часовые пояса для чулок и нежного цвета подвязки? Ну да, ну да.

Самое смешное, что проблема и впрямь, видимо, в словах. Когда-то Новиков с Чулковым издали трехтомное «Собрание разных песен», где среди галантерейной чуши современных им поэтов десятого ряда (включая самого Чулкова), были народные песни начала и середины восемнадцатого века.
Совершенно удивительные. Во-первых, красивые очень, во-вторых, там наглядно видно, как петровский порыв ассимилируется собственно Россией, а не элитами, как сползают новые слова в тягучее болото старых, обрастают положенным мхом, и становятся, в общем, живыми.
Ну, то есть, стандартная ритмика, тоска, донские казаки да красны девицы, и вдруг, тут же – царевы драгуны, граф-фельдмаршал Шереметев, всякие баталии с ассамблеями.
(Очень наглядный пример, но то же самое можно наблюдать в сборниках послереволюционных «писем во власть», которые обильно публиковало в свое время издательство РОССПЭН, или крестьянских реакциях на деятельность Александра Второго, Освободителя).
Тут надо додумать, конечно. Но интуитивно ясно, что успешная модернизация – это, в первую очередь, языковая интервенция. Вторжение новой концептуальной системы в бесконечное внутреннее средневековье, которое до сих пор длится в коллективной российской голове. Причем такой системы, которая там, внутри нездоровой ментальной местности, способна выжить.
Для успеха здесь нужна, конечно, воля, но еще нужнее – новые слова.
Новую Россию сделает тот, кто придумает эти самые новые слова. Или хотя бы украдет. Как Петр в свое время. Как Ленин с Троцким.
(Тут нет оценок – «хорошо», «плохо», «нужно», «не нужно». Но это так работает.)