Про паганду.
Даже не для памяти, а для того, чтоб самого себя усовестить. То есть надо же это когда-то дописать, и не менять уже вечно три первые строчки.
Интуитивно понятные тезисы.

Тотальная пропаганда – наследница средневековых богословских сумм. Смысл тотальности – не в том, чтобы оперативно навязать правильную (с точки зрения системы, оговорка нужна, чтобы термин не воспринимался как оценочный) интерпретацию любого события, попадающего в публичное пространство, хотя так часто думают даже сами игроки, не говоря об адресатах пропаганды, а в том, чтобы задать целостную картину мира. В идеале адресат, усвоив эту картину, должен сам научиться на автомате выдавать правильные интерпретации конкретных событий.
Связь с теологией понятна – картина мира предзадана (и трудности возникают сходные, когда, например, выясняется, что Земля круглая, и надо это новое знание примирять со старыми догматами), дискуссия возможна только на периферии, по поводу непринципиальных вопросов. Сколько чертей умещается на кончике иглы. Можно ли вывешивать триколоры на частных домах. И т.п.
Интересно, что блок принципиальных и не подлежащих критике тезисов подвижен. Какие-то вопросы могут из периферии перемещаться в центр и наоборот. При этом образ мира, навязываемый тотальной пропагандой, чем-то похож на Бога у Кузанского. Тяготеет к превращению в сферу, центр которой везде, а окружность нигде. То есть к исключению самой возможности постановки непринципиальных, дискуссионных вопросов. Достижимо это, понятно, только посредством радикального упрощения картины мира. Что мы давно уже и наблюдаем.

Пропаганда девяностых в принципе была не лучше и не хуже путинской (апологеты режима любят переводить дискуссии такого рода в этическую плоскость посредством утверждений типа «Вспомним чудовищную, лживую и безобразную кампанию 96 года, до такого беспредела никакой кровавый режим не доходил»). Разница в том, что ельцинская пропаганда была мобилизационной, машина включалась в критические моменты (собственно, выборы), а в мирное время мощности использовались только в экономических разборках, вроде борьбы за «Связьинвест».
Интересно, при этом, что при дедушке в критические моменты пропаганда была именно машинной – удавалось наладить более или менее внятное управление из единого центра, при том, что механизмы контролировались конкурирующими группами. Сейчас никакой машины нет, при том, что основные механизмы трансляции в руках государства.
(Здесь можно выйти на мысль, что Россия пока – несостоявшееся государство, но для дальнейшего это не важно).
Додумать: роль «советской инерции» там и здесь. Почему она возросла?

Образ мира в путинской пропаганде

1. Центром мира является национальный лидер. (Тут интересно: нужные слова нашлись под занавес, аж в 2008, а сам образ практически сразу был сформирован на старте, в 1999, и практически не менялся). Понятие «национальный лидер» примитивно, как и картина мира в целом: лидер непогрешим, и к нему применимы эпитеты любой степени восторженности. Любая критика действий лидера запрещена (на всякий случай напоминаем, что речь о пропаганде, а не о СМИ в целом).
2. Россия – государство, каждое действие которого внутри или на международной арене является успешным. (Собственно, вытекает из первого). Все, что может быть сочтено ошибками или просчетами, есть результат либо неуправляемых «стихийных бедствий» (характерно, что даже очевидное головотяпство собственное, типа гибели «Курска», описывается в терминах природной катастрофы), либо действий внешних врагов. Внутренние враги, кстати, тоже существуют, но на окраине бытия, и особой роли не играют. Хотя и караются с должной строгостью.
3. Внешний враг – вот здесь сложно. Концепт, очевидно, важный, но недостроенный. Вообще, внешним врагом этой России является собирательный Запад и США в особенности. Но в силу понятных причин напрямую декларировать этого нельзя, и открыто разоблачается Запад и его происки в основном публицистами на грани маргинальности, типа Леонтьева, Пушкова или Караулова. Это странно и даже смешно, но ведущим «Вестей», например, чтобы опорочить Америку, приходится прибегать едва ли не к иносказаниям. (Кстати, момент, когда тезис о враждебности США и Запада из дискурса национал-патриотов начал медленную перекочевку в дискурс государственников, легко фиксируется – это война в Югославии).
Существует и еще один внешний враг, но чисто, можно сказать, инструментальный – «международный терроризм». В принципе, пропаганде он нужен, чтобы оправдать свои действия в ходе вялотекущей гражданской войны на Кавказе (эпицентр которой сейчас, например, находится в Ингушетии, но может легко сместиться в Дагестан или обратно в Чечню). Причем объяснение это – исключительно для внешнего пользования (характерно, что им охотно оперирует Р.А.Кадыров, для которого внешний пользователь - Кремль).
При этом возникает некоторый диссонанс – изобретение это западное, то есть, в принципе, вражеское. А догма боится противоречий.
4. Внутренний враг – понятие размытое, сугубо инструментальное и нужное как раз для периферийных действий. Поэтому субъект все время меняется – это могут быть герои лихих девяностых, или, например, злые националисты, коррупционеры, оранжевые и т.п. Здесь додумать, почему при такой конструкции системы внутренний враг – непринципиальный концепт.
(Чтобы не забыть – на старте внутренними врагами были региональные сепаратисты – ОВР, и чеченские сепаратисты же; если сделать поправку на разную степень радикализации целей и методов, те и другие действительно похожи).
5. «Ближние контрпримеры» - несостоявшиеся государства с состоявшейся демократией, собственно – Грузия и Украина. Принципиально важны для демонстрации того, что было бы здесь, если бы власть пошла на поводу у оппозиции. Комический либеральный ад, где царит политический и экономический хаос, во главе – глупые клоуны, от чего страдает простой народ.
(Додумать, почему «фашистская Прибалтика» не так важна .)
Так видятся пока основные «ребра жесткости», хотя список допускает дополнения.
Ну а дальше понятно, почему система начинает рушиться.

По первому пункту – появляется второй игрок, который в принципе здесь не мыслим. Не мыслим, его не должно быть, но есть. Начинают генериться конфликты. Система пытается защитить себя, просто исключая возможность их обсуждения (тандем и все такое). Но интересы игроков вступают в противоречие с функциями самосохранения системы. Начинается, например, кампания по снятию Нургалиева. Система во множестве транслирует сообщения о зверствах милиции. Милиция оказывается не непринципиальным внутренним врагом при этом, а самым что ни на есть сущностным злом.
Система не умеет с такими штуками справляться: внятный мир рушится, когда первым сюжетом у тебя «Путин наше солнышко ясное, сияет ярче яркого и светом своим обогревает замерзших пикалевцев»; вторым – «Медведев тоже неплохой парень, посетил завод пластмассовых тазиков и сказал пламенную речь», а третьим пятым и десятым – «милиционер Иванов убивал и насиловал».
Здесь летит к чертям пункт два описанной выше системы, потому что как ни промывай мозги гражданам, а они все же помнят, что милиционеры не вчера самозародились из грязи, и, в принципе, в счастливые и непротиворечивые годы точно также убивали, грабили и насиловали.
Пример просто очень наглядный, но мы понимаем, что, возможно, существуют менее очевидные, и что число очевидных будет только расти.
Серьезный удар по мирному сосуществованию с концептом невнятного внешнего врага нанесла война в Осетии, она же сильно попортила игру с одним из двух главных «ближних контрпримеров».
(Ограничимся необязательным «ну и так далее», но понятно, что здесь надо додумать и дописать).
Ну и чтобы не забыть – описать механизмы управления, роль самоцензуры, попытки экспансии в условно свободные среды («идеолохи в интернете»), и конфликт между попытками теоретического самообоснования и естественной тягой системы к простым и конкретным примерам. Еще – механизмы добровольного втягивания в процесс (казус «Эксперта»), и описание того, почему такая примитивная штука в принципе эффективна (была эффективна до последнего времени) и заставляла на себя работать как критиков, так и внеиделогическое информполе .
Еще инструментальная часть смущает, с условной темой «как нам это доломать».